Боровиков Антон
писатель

Меня зовут Боровиков Антон, мне 51 год, я родился и вырос в Казани, закончил юридический факультет Казанского университета, в 1995 году перебрался в Москву. Работал банковским менеджером, консультантом по подбору персонала, в 2015 году вернулся в Казань. Занимаюсь переводами, преподаванием, вел литературную программу на радио. Есть театральный опыт – в театральных проектах MIDAS, г. Москва (пьеса Шекспира «Бесплодные усилия любви» на языке оригинала), Flying Bananas Children Theatre, г. Москва (детские постановки на английском языке), ВестNICKи, г. Казань, участие в поэтических и литературных чтениях в г. Казани. Кроме этого, веду литературный паблик «ЛитБесМелочи» в Facebook.

 

Публикации:
— рассказ «Школьное, или Let love in», журнал «Идель», № 11 (350), 2018, Казань, изд-во «Татмедиа»
— рассказы «Джотто», «Школьное, или Let love in», «Небесный монолог», «Капелька и радуга», «Бонни и Клайд», журнал «Казань», № 6, 2018, Казань, изд-во «Татмедиа»
— сборник «Небесный монолог», Издательский дом Маковского, 2020
— сборник «Откровения волшебника», Издательский дом Маковского, 2021
— рассказ «Соболя, Соломон и Иван Грозный», Международный литературный альманах «Славянская лира», № 12/2021
— рассказ «Джотто и вдохновение», литературный альманах «Вдохновение», № 1/2022

 

Я в социальных сетях:
http://www.facebook.com/Anton.G.Borovikov
http://www.instagram.com/anton.g.borovikov/
https://vk.com/id421199002
https://t.me/litbeschannel

https://proza.ru/avtor/antonborovikov

e-mail:  info@borovikov.biz

Работы

ВЕТРЕНАЯ

Именно так она себя и называла – ветреная. Не нравилось ей слово ветряная, как будто какая-то земляная или нутряная. А она ветреная, изящная, вы посмотрите, какие линии, какие изгибы, какие перспективы.

 

Те, кто ее создавали, очень ее любили, бережно укладывая каждую деталь и поглаживая ее. Ей это нравилось безумно. Она росла, хорошела, встречала все новые рассветы и закаты. Когда она была построена, она любовно поглядела на себя в зеркало пруда и подумала: а ведь хороша, чертовка.

 

Потом появился Он, или, как она потом назвала, Он Первый. Он придирчиво осмотрел ее, почистил остатки стружки и сказал: «Ну что, кормилица, будем работать?»

 

Поэтому не надо ее называть этакой праздной дамой. Она много работала, просто не покладая рук, то есть крыльев. Вы вообще представляете, сколько трудов стоит махать крыльями и вращать жерновами целый день? А новые подводы все подъезжали и подъезжали. Он Первый радостно улыбался, принимая от крепких мужчин в фуражках что-то звенящее.

 

А с ветром они болтали целый день. Если, конечно, этот гуляка не пропадал где-то, становилось тихо, она расслабляла крылья. Но когда он был на месте, он как истинный бонвиван, нашептывал ей какие-то сказки о городах и странах, странных животных и погибших кораблях – при этом почему-то страшно гордился собой и завывания его становились жестокими.

 

Он Первый заботился о ней как мог, она всегда была чистенькая и прибранная. И детей своих он сызмальства к этому приучил, мальчик и девочка подолгу стояли, взявшись за руки, глядя как она величественно машет своими крылами.

 

Она прожила с Ним Первым долгие счастливые годы. Но в один день перед ней собралась толпа людей в темных одеждах, все перешептывались о чем-то, некоторые понуро молчали. Его унесли, прошло какое-то время и появился Он Второй.

 

Он не любил ее. Не то чтобы не любил, он понимал, что без нее не выживет, но той ласки уже не было. Был он один, угрюм и нелюдим. Вечерами внутри нее что-то звенело, он выходил наружу, слегка пошатываясь и почти с ненавистью глядя на ее темные бока. Один раз даже швырнул в нее бутылку, выкрикивая какие-то ругательства. Она стала стареть, от трения жерновов было больно, крылья разболтались. А она же ветреная! Она не должна стареть.

 

А скоро все изменилось, появились маслянистые запахи, стрекочущие шумы моторов, когда Он Второй в очередной раз загулял, вышел наружу, держа в руках фотографию какой-то блестящей трубчатой уродины, повернулся к ней и заорал: «Поняла?! Все! Пропали мы с тобой!»

 

Куда Он Второй делся, она не знала. Ее бросили, ее оставили одну. Знаете, как больно, когда вас бросают, когда зимой ветер наносит снег во все щели, когда ветру уже плевать на тебя, он снисходительно проносится мимо куда-то по своим делам, один раз он правда рассказал, что Эти все придумали сами, и ни он, ни она им больше не нужны.

 

Как-то летним днем вдруг все изменилось. Появились похожие на муравьев люди в рыжих комбинезонах и взялись за нее всерьез. Да что там всерьез – такой красавицей она даже в молодости не была. На нее прибили странные таблички на разных языках, рядом с ней появилась будка, где дородная тетка каждое утро развешивала всякую дребедень. И с утра начинался шум и гам – подкатывали похожие на цветные коробчонки машины, оттуда высыпали шумные толпы, ее осматривали, иногда даже ощупывали, дети восторженно кричали «Ух ты!». Стало как-то непривычно, что целый день она была предметом внимания. Но она ведь Ветреная, ей льстило это восхищение. Вот только одно неудобство, стало невозможно махать крыльями, они по ночам противно скрипели и ныли.

 

Но это было уже неважно. Главное – она Ветреная, снова была нужна, пусть и как площадной паяц. А Он Третий просто души в ней не чаял, так о ней заботился, как и Он Первый не мог. Все хорошо. Ветреную любят, и она не одна. И вот только попробуйте сказать, что это не все, что нужно в жизни.

 

 

 

 

РЕКА ЛЮБВИ

Ты напоишь меня росой спозаранку
Ты мне простишь эту вечную пьянку
Ты согреешь меня своим бабьем летом
И может быть, здесь найду я ответы

Будем петь по ночам любимые пеcни
Раздавать друг другу награды из жести
И на время забудем, что мы все игроки
Кама-река, помоги

Шахрин / Бегунов

 

Человечество уже голову сломало, задаваясь извечным вопросом: что такое любовь? Я не знаю, точного ответа. Но мне кажется, она похожа на реку. И каждый раз эта река разная. Когда ты юн – это бурно и беззаботно катящаяся по камням горная речка, кристально чистая, любопытная и пульсирующая энергией. Она искрится своей красотой, пенистыми гребнями показывая всем «вот как я могу!». Ей кажется, что ей все по плечу, да чего там, она сейчас эти горы свернет! Горы, конечно, остаются непоколебимыми, и ручеек как-то успокаивается, ведь приходит время вступать в жизнь быстрой, но уже более спокойной лесной реки.

 

Журчание, которым река говорит, уже поспокойнее, но увереннее. Река уже знает, что горы сворачивать незачем, но норов проявлять изредка надо, затягивая зазевавшихся в водовороты и бурно разливаясь весной. Река уже не смотрит только на себя, она оглядывается вокруг, она ценит красоту свисающих с берега ив, заливных лугов, закатов и рассветов. Ей хорошо, она чувствует свою силу, но не бравирует ей, бережет ее. Ей безумно интересно плутать среди лесов и полей, узнавая новое и приберегая самое ценное.

 

А потом – потом наступает время полноводной, зрелой реки. Она спокойна, нетороплива, она умеет наслаждаться моментами тишины и красоты. Она широка и всеобъемлюща, она охватывает все больше и больше, заполонив собой огромные пространства. Да, в ней нет озорства горной речки, или праздного любопытства лесной речки. Она уже многое изведала на своем долгом пути. Она хочет себя сберечь, потому что знает, насколько ее живительная влага необходима, насколько каждая ее отливающая на солнце волна сама по себе – сокровище.

 

А бывает – река мучительно пересыхает. Ей больно, жар ненависти испаряет ее капля за каплей, она извивается, как попавшая в руки неумелого ловца змейка. Но сушь равнодушия не остановить, она беспощадно истощает реку, она ее уничтожает и там, где было полноводное русло – теперь лишь потрескавшийся сухой ил.

 

Бывают непонятно откуда взявшиеся грязные потоки, век их недолог, они беспорядочны и мутны, их и реками-то назвать нельзя, они неведомо откуда появляются, создают иллюзию, мол, смотрите, я тоже река. Только никакая они не река, так, временный всплеск, коричневатый мутный поток, который вдруг делает резкий поворот – и нет его.

 

Ты знаешь, я думал, что мои реки уже давно пересохли, как-то уже решил, что и сухая почва без всяких там струящихся по ней рек – это нормально, а с ними – одна морока: направляй их куда-то дамбами перегораживай, берега обустраивай.

 

Но вдруг появилась ты, и даже как-то странно получается: мы географически с тобой живем на разных реках. И каждый раз, когда ты едешь ко мне, ты пересекаешь свою реку и приезжаешь к моей реке. Неправда, что реки разделяют, да, они разные, и надо строить мосты. Но я знаю одно, главное: если две реки рядом, неизбежно есть устье, где они спокойно и ласково обвивают свои потоки друг вокруг друга. Я знаю, что наша река – уже одна, что ее течение не остановить, что она чистая, и загрязнить ее просто невозможно. Мы понесем свое уже общее течение дальше и, видит Бог, разъединить его уже никто не сможет. Я люблю тебя.

 

 

 

 

 

СЛЕЗЫ АНГЕЛА

И летят сверху ангелы, летят пораженные,

Словно яблоки, битые гнилью.

Кучки перьев затопчет милиция конная,

Не спросив ни имен, ни фамилий

А. Григорян

 

Ангел устал. Он не был похож на тех благообразных юношей или пухленьких младенчиков, о которых, сладострастно шамкая, поют псалмы набожные старушенции на утренних мессах. Он сидел на земле, прислонившись спиной к грязному колесу телеги какого-то заезжего торговца. И до ангельской чистоты было ох как далеко — походный плащ в грязи, сапоги забрызганы, шляпа в пыли. Еще один провал. Он понимал, что так больше не может. Нового провала он не выдержит. Ангел плакал.

 

— О, полюбуйтесь-ка! Позвольте полюбопытствовать, коллега, что ж всё плачевно так?

 

Ангел поднял глаза. Перед ним стоял, снисходительно улыбаясь, хлыщеватого вида господин в бордовом сюртуке, такого же цвета цилиндре и с тяжелой тростью с набалдашником в виде головы козла.

 

— А вам какое дело? И какой я вам коллега?

 

— Ну как вам сказать, во-первых (хлыщ загнул палец), мне интересно, как столь божественное создание могло дойти до такого, простите за каламбур, богопротивного состояния. А во-вторых, безусловно, коллега, мы ведь одно дело делаем, а с какой стороны – не важно.

 

— Соблаговолите идти своей дорогой, прошу вас

 

— Какой высокий слог! Узнаю воспитанников небесной канцелярии, будь вы человеком, вы бы другим, скажем так, тезаурусом пользовались.

 

Хлыщ иронично усмехнулся и подал Ангелу руку.

 

— Поднимайтесь, любезный, и позвольте угостить вас в той таверне.

 

— Я не принимаю подачек

 

— Да бросьте вы свои условности, тоже мне, уселся тут в грязи, как последний бродяга и разглагольствует о том, какой он у нас принципиальный. Ваши, кстати, учат, что гордынька-то (хлыщ подмигнул) – дело греховное. Не переживайте, я никому не скажу.

 

Ангел, вспоминая этот миг, так и не понял, почему он внял уговорам этого господина, но тем не менее, он подал руку хлыщу, тот поднял его с земли и отряхнул. Ангел пристально оглядел незнакомца. Хлыщ рассмеялся.

 

— Тоже мне, полицейская ищейка, сейчас он меня вычислит. Позвольте избавить вас от мучительной дедукции, уж я-то знаю, что ваше благодушие или как там у вас, благодать, умственные способности низводит до уровня крестьянки на сносях. Пойдемте, пойдемте, друг мой, там за доброй чаркой вы мне все и расскажете.

 

Хозяин таверны расстилался перед хлыщом как мог, их усадили за лучший стол, были поданы изысканные закуски и вина.

 

Ангел был слегка растерян. Их учили аскезе, смирению, скромности. Господин в бордовом сюртуке как будто угадал его мысли:

 

— Да-да, любезнейший, наслышан я о ваших казарменных порядках, держат вас в черном теле, вот только зачем? Итак, дабы предотвратить ваши дальнейшие мучительные догадки и сомнения, позвольте представиться – я Демон. Один из многих, как, впрочем, и вашей братии имя легион. Ну что ж, поведайте, что же вас ввело в столь подавленное состояние?

 

Ангел, уже захмелев, начисто забыл наставления Архангела о том, что никоим образом нельзя вступать в любые негоции с противоположным лагерем, вдруг начал откровенничать:

 

— Я не понимаю! Препорученный мне человек – я все ему дал для благочестивой жизни! И надлежащее воспитание богобоязненными родителями, и возможность добывать хлеб свой насущный, и деву непорочную в жены. Почему? Почему же он выбрал стезю порока? Он же погубил свою душу развратом, воровством, пьянством, а потом и вовсе – совершил убийство.

 

Демон улыбался. Ангел подумал – вот ведь загадка: мы же должны нести радость, но мы всегда предельно серьезны, а улыбаются они.

 

— Послушайте, небесный вы мой. Я не знаю, насколько у вас там сильна образовательная система и учат ли вас хотя бы основам истории. У нас-то с этим строго, без бакалавриата истории Миров – никуда. Вы спрашиваете – почему? Да будет вам известно, невежественное вы дитя, что ваши (он ткнул тростью в потолок) и наши (трость вниз) в свое время долго спорили, кто же главенствовать должен в судьбах людских, до войн доходило, так-то. Но потом появился Пакт о свободной воле – мол, так тому и быть, люди выбирают сами, мы лишь вольны им показать, что мы можем им предложить. Только и всего, юноша. Нет в том вашей вины, ничуть вы не оплошали, смею вас уверить. Ваш подопечный сделал свой выбор. Они (Демон презрительно кивнул в сторону сидящих за соседним столом людей) всегда делают странный выбор. Ваш добропорядочный мирянин предпочел стать первостатейной свиньей, и стал. Меня это, безусловно радует. Но не сокрушайтесь вы так! Может быть, сейчас мы кого-то теряем, и некий грешник кается и вступает на путь благодетели. Только пустое это все, тараканьи бега, доложу я вам. Все равно будет этот непреложный баланс.

 

— И что же мне прикажете делать?

 

— Да делайте вы что хотите или, вернее, что вам велит ваше святое воинство! Глядишь, и в вашей личной картотеке заведется пара-тройка заслуженных вами судеб праведников. Ладно, засиделся я тут с вами, о счете можете не беспокоиться, порадуйте себя еще лакомствами, а то ж потом опять на хлеб и воду.

 

— Спасибо

 

— Избавьте меня от ваших телячьих нежностей, прошу вас!

 

Демон поднялся, подошел к пузатому хозяину, насыпал в услужливо подставленные ладони горсть монет. Он вдруг изменился в лице, черты лица стали жесткими. Он вернулся к столу, сел напротив Ангела и отрывисто произнес:

 

— Только знаешь, щенок, вы с вашими мерехлюндиями всегда будете позади. Они (опять кивок в сторону людей) любят нас и всегда будут выбирать нас. А ты так и будешь разводить сопли про то, какой ты благостно-несчастный, и как тебе в очередной раз не удалось наставить душу грешную на путь истинный. Знаешь, в чем твоя беда? Ты, как и все ваши, благодушная тряпка, блаженненькие, не способные ни на что святоши. Счастливо оставаться!

 

Демон резко встал и пошел к выходу. У выхода он обернулся, осклабился и сделал странный жест тростью. Тут же вся таверна вспыхнула, как спичка, люди метались в огне и дыме, но спастись уже не могли.

 

Ангел стоял у сгоревших развалин таверны. Рассветное августовское солнце лениво освещало зловещий пейзаж. Ангел смотрел на обгоревшие трупы, пепел и золу. Ангел понимал, что он бессилен. Ангел плакал.

 

 

Спасибо ZD за тему

Photo courtesy Dean Moriarty aka terimakasih0

 

 

 

 

ПРОСТО СУП

Посвящается Ей

 

А знаете что? Вот мы всегда думаем, что же для нас олицетворяет дом – я не знаю, круг лампы над столом, вечерние семейные разговоры, и прочее, и прочее. А я вот считаю, что главный символ – это суп. Да-да, вот тот самый борщ, или щи, или лапша. Ведь подумайте сами, если у вас есть суп, этот вечный спутник семейных трапез – значит, у вас есть дом. Есть вот эта дымящаяся тарелка с ломтем хлеба. Значит, есть кому спросить: «Как твой день? Нравится суп?». Есть с кем поделиться тем, что было сегодня. В этом есть что-то непередаваемо уютное, именно в этом. Мягкий свет кухонной лампы, бубнящий в углу телевизор, дождь, бьющийся в стекла, а здесь – тепло, и есть эта глубокая тарелка, есть тихая радость. Тебя не бросят, тебе рады всегда, пока есть вот эта тарелка. Есть те усталые глаза, которые смотрят, как ты уплетаешь всю эту вкуснятину. Есть легкая укоризна, мол, где ты так долго пропадал, есть невинное ворчание по поводу того, что вот дверь давно уже надо починить. Есть рассказы о том, как достали начальники и дурацкие письма, всякие налоговые и кредиторы. Есть вздохи и фразы: «А знаешь, нам бы …» . И ты воспринимаешь все это как должное, тебе легко и радостно. Поглощаешь ложку за ложкой, наполняешься этим теплом. Ты знаешь, что вот это – настоящее, вот эта горячая субстанция – гораздо больше, чем просто набор из овощей и мяса. Это знак того, что тебя ждут, и, наверное, любят. Ты как кот, довольно урчишь, потому что тебе просто, безыскусно, банально хорошо. И будет тихий и спокойный вечер, сопровождаемый каким-нибудь сериалом, валянием на диване и чаем с печеньками. Все тихо и несуетливо, ведь счастье не бывает громким и спешащим. И ты благодарен за эту тарелку, ведь это – символ, знак, это тепло не просто так, оно означает гораздо больше, чем просто первое блюдо на ужин. Ты закрываешь глаза, и тебе спокойно, тепло и хорошо.

 

Ты вспоминаешь, когда этого не было, да, вроде были и вечера тихие, но одинокие, без этого голоса рядом, без вкрадчивых интонаций и ласковых взглядов, без пожатий рук и журчащей воды, ты глупо и самонадеянно думал, что вот она – свобода. Бутербродно-пельменная свобода, с острым чувством злости на себя и на весь мир. С громкой музыкой и водкой в стакане, с обостренным чувством радостной безнадеги. Был счастлив? Нет. Был иллюзорен, все было в иллюзиях, а вот сейчас – никаких иллюзий, все реально, осязаемо, тепло и умиротворенно.

 

И когда ты видишь эту кастрюльку в цветочек, чувствуешь этот запах – наверное, ты иногда думаешь, что ну куда уж там, глупое, какое-то обывательское счастье. И вдруг понимаешь, что тебе это и нужно было, спокойствие морковных кружочков и солонки на столе, банальное и бесхитростное счастье щербатой тарелки с супом. И пока она на столе – ты знаешь, что есть место, где ты обретешь покой. Глупое, странное, непонятное счастье, к которому, как оказалось, ты стремился, хотя и отказывался в это верить. Ты думал, что это не для тебя, ан нет, видишь, признайся – тебе же хорошо? И пусть так и будет.